Однажды в скромной келье

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

Мы с братом Геронтием стояли на пороге скромного жилища, где обитал брат Онисим: двухкомнатной квартиры в старинном доме еще купеческой постройки в одном провинциальном городке. Еще с прихожей становилось понятно, что хозяин квартиры – личность незаурядная. Сразу напротив входных дверей гостей встречала икона Спасителя-пастыря с овцой на плечах. На вешалке обитали ряса, пальто, греческая скуфья, жилет и зонт-трость. Стены прихожей украшали портреты духовных лиц. На обувной тумбе сверху стоял знаменитый портфель.

– Рад вас видеть, братия, в моей скромной келье. Нечасто ко мне гости приходят, – скромно произнес брат Онисим, – милости прошу.

Потолки «скромной кельи» брата Онисима были, казалось, трехметровыми. Первая комната была одновременно библиотекой и молельней: и книги, и иконы занимали в ней почти все пространство. В одном из углов этой комнаты стояли два кресла и журнальный столик с графином воды. Освещал этот читальный уголок торшер.

Другая комната, служившая черноризцу спальней, была обставлена вполне по-современному: тахта, прикроватная тумба, стол с ноутбуком, кресло, шкаф для одежды, еще один шкаф – для книг, а также полка с фотоаппаратом и принадлежностями к нему. Над тахтой висел десяток икон и масляная картина с летним сельским пейзажем.

– Присаживайтесь здесь, у торшера, чай уже готов.

– Когда же ты его приготовил, брат Онисим? Мы ведь только вошли, – удивился я.

– А он у меня всегда готов, – улыбнулся радушный хозяин, подавая нам чашки с горячим напитком. – Где же ты монаха без чая видел?

– И без сладостей? – спросил я.

– И без сладостей, – улыбнулся брат Онисим, подавая вкуснейший лукум и сухофрукты, – ведь я в прошлом – монастырский келарь.

– А теперь – городской монах?

– Получается, так.

– Что же ты делаешь в городе, брат Онисим? – спросил я инока.

– Молюсь, пощусь, тихо подвизаюсь, как и все монахи. Только в городе. Вот брат Геронтий в скиту своем тихом живет, а я здесь – в двухкомнатной келье. У каждого монаха свой подвиг и свой путь. Один живет в монастыре, другой – отшельником, третий – в городе, четвертый – миссионерствует на краю света. Но каждый в своем сердце несет свет и любовь Христовы.

– А как же городской шум? Не мешает он тебе, брат Онисим? Монахи ведь любят тишину, как всем известно.

– Больше всех, доктор Ватсон, сейчас шумишь ты, – вдруг проговорил сидевший до этого в полном молчании брат Геронтий. – И откуда в тебе столько вопросов?

– Ничего-ничего, надо же ему где-то темы для своих рассказов брать, – улыбнулся брат Онисим.

Пока мы общались с братом Онисимом, брат Геронтий вдумчиво и молчаливо листал какую-то книгу, делая какие-то пометки карандашом на ее полях. Отвлекшись на нас буквально на мгновение, он снова погрузился в чтение. Обладая и без того богатой библиотекой, я был удивлен: «Неужели мы шли сюда, чтобы просто полистать какую-то редкую книгу да попить чаю?»

– Пойдем, друже, не мешай ему. Пока брат Геронтий читает, мы приготовим обед по-монастырски.

Обед под руководством бывшего монастырского келаря получился скромным и вкусным. Салат из свежих овощей, суп-пюре из цветной капусты с сухариками и зеленью и плов с нутом и барбарисом – казалось бы, абсолютно постный стол не должен вызывать такого аппетита. Но все получилось иначе. Пока мы накрывали на стол, на кухню осторожно пробрался брат Геронтий, втянул в себя протяжно ароматы кухни и загадочно посмотрел на нас.

– Что, старец, и книги оставил мудрые свои?

Брат Геронтий лишь улыбнулся и протянул нам два листка. На них карандашом были выполнены два портрета: брата Онисима и мой.

Монах Илия (Каунников)