26 декабря в Белгороде прошло пленарное заседание XIX Иоасафовских чтений, посвященных теме "К 350-летию Петра I: секулярный мир и религиозность". Мы публикуем доклад кандидата исторических наук, доцента кафедры «Теология и религиоведение» Института общественных наук и международных отношений Севастопольского государственного университета Павла Владимировича Кузенкова.

В этом году мы отмечаем 300-летие принятия Петром Первым императорского титула. 22 октября 1721 года (по старому стилю) Сенат и Синод преподнесли русскому царю титул «императора Всероссийского». Россия стала империей. Впервые после падения Византии в христианском мире вновь оказалось две империи — западная, католическая, и восточная, православная. Правда, с точки зрения самóй православной традиции, преемниками ромейских василевсов стали ещё московские государи, начиная с Иоанна Грозного, принявшего в 1547 году царский титул. Именно на этом основании Москва, столица единственного в мире православного царства и «Третий Рим», получила в 1589 году высший церковный ранг Патриархата. Однако на международной арене Русское Царство долго не воспринималось в качестве настоящей империи, оставаясь экзотическим явлением, наподобие империй Востока. И только в XVIII столетии Российская империя стала полноправной европейской великой державой высшего статуса, которым ранее обладала только империя Габсбургов. Но Россия не просто нарушила многовековую монополию Священной Римской империи: она стала первой в христианском мире подчёркнуто светской империей, в титулатуре и атрибутике которой отсутствовали привычные и для Византии, и для «Первого Рейха» сакральные эпитеты. В какой степени императорская Россия продолжала традицию Византии, а в какой — Древнего Рима? Как сам Пётр относился к Византийской империи и её наследию? Какое место в петровском имперском проекте занимала Православная Церковь? Какие принципы были заложены в основание Империи Всероссийской и как они отразились на судьбе нашей страны? Об этом пойдёт речь в докладе.

Российская империя и византийская традиция

Наследие Византии — великой православной империи Средневековья — составляет неотъемлемую часть исторической традиции нашего Отечества. Ярким свидетельством этого является двуглавый орёл, украшающий герб Российской Федерации. Римско-византийский по происхождению институт царской власти 370 лет символизировал Россию на международной арене. Но Россия имеет свою особую, неповторимую судьбу и представляет собой самобытную цивилизацию — духовно родственную Византии, но в то же время причастную и к западноевропейским, и к азиатским культурным влияниям. Одним из таких невизантийских, а даже в каком-то смысле антивизантийских элементов российской политической системы XVIII–XX веков стал титул «императора», введённый ровно 300 лет назад Петром Первым. Это может показаться странным, но в Византии — которая и была, и называлась органичным продолжением великой Римской империи, латинский титул «император» переводился как «автократор» или «василевс» — по-славянски, соответственно, «самодержец» и «царь». Что же такое империя и чем она отличается от царства? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к истории самого концепта империи.

Что такое «империя»?

Концепт империи не имеет общепринятого чёткого определения. Одни видят в нём указание на размер и влияние государства, и тогда под империю попадает любая могущественная держава. Другие акцентируют размах внешнеполитической экспансии, что особенно характерно для т.н. колониальных «империй» Нового времени. Третьи подчёркивают полиэтничность и поликультурность империи и их универсалистскую миссию по объединению человечества. Все эти характеристики империй верны и могут быть объединены. Действительно, ранние империи (Аккад, Ассирия, Вавилон) рождаются как великие царства, объединяющие под единой военной и политической властью самые разные племена и народы. Однако на первом этапе в таких государств всё равно присутствует какая-то доминирующая этническая группа, со своим языком и своей религиозной традицией, которые она навязывает покорённым народам. Демонстрация покорения, подчинения, порабощения — вообще излюбленная тема древней политической иконографии. Нельзя не признать, что в основании таких государств лежит гордыня и жажда власти и наживы. И едва ли случайно в библейской книге пророка Даниила великие мировые царства изображаются в виде чудовищ с рогами и клыками.

Но чем больше становились царства, чем больше народов вбирали они в свой политический организм, тем сложнее было выстраивать властные отношения на основе одного лишь насилия. Кроме того, новые технологии (железо, колесницы, конница) часто выводили на первые роли далеко не самые культурные народы. Покоряя менее воинственных, но более развитых соседей, они волей-неволей перенимали их достижения, язык и культуру. В Персидской державе Ахеменидов, например, персы составляли ничтожное господствующее меньшинство. И государственным языком этой огромной империи был не персидский, а арамейский (на котором, кстати, записана и библейская Книга Пророка Даниила). А греки при Александре Македонском показали всю силу господства при помощи т.н. мягкой силы. Александр не только не стал насаждать на покорённом Востоке греческие порядки, но напротив, всячески выказывал уважение к местным традициям и даже рядился в обличие местных божеств. Держава Александра быстро развалилась — но созданный им эллинистический мир просуществовал несколько веков, став почвой и для Римской империи, и для первой универсальной мировой религии — христианства.

Римская империя и Византия

Римская империя — государство, давшее миру сам термин «империя». Латинское слово imperium означает высшие военные полномочия, право приказа. Но этим не ограничивалась власть римского императора. Он был также и принцепсом Сената, и народным трибуном, то есть гармонизатором интересов элиты и народных масс, гарантом законности и справедливости. Не менее значимым был религиозный статус императоров — «понтифекс максимус», величайший понтифик, глава римского жречества, ответственный за сферу отношений с высшими силами — то, что римляне называли словом «религио». Императоры не просто были посредниками между людьми и богами: лучшие из них (с точки зрения сената, разумеется) сами провозглашались «божественными» (divus), а по-гречески и просто — «богами». Θεὸς θεοῦ υἱός — «Бог, сын Божий» — это знакомое каждому христианину выражение часто встречается в греческой эпиграфике Востока, но означает оно вовсе не Иисуса Христа, а императора Августа, обожествлённого приёмного сына обожествлённого Юлия Цезаря.

Обожествление императоров было призвано укрепить верховную власть, придав ей высший сакральный статус — по образцу древних монархий Востока. Но далеко не все были согласны с этой идеей. Христиане не за страх, а за совесть подчинялись верховной власти, признавая её божественное происхождение, — но поклоняться были готовы только Царю Небесному, а не земному. Три века гонений не сломили Церковь Христову. Наоборот, это всесильные владыки Рима признали истину христианского учения. Когда император Константин Великий открыто провозгласил Христа своим Богом, произошло то, о чём давно предрекали апологеты: повелители вселенной признали себя слугами Вседержителя и поставили земной закон на службу Богу.

Система двуединства царства и священства, сложившаяся в христианской Римской империи — которую мы называем Византией, — подразумевала идеал симфонии, то есть согласного, созвучного действия гражданской власти и церковной иерархии в тех областях, на которые они были предназначены Богом: первая заботится о земных и телесных благах, вторая — о духовных и вечных. Именно эту систему унаследовала от Византии и Древняя Русь, и Московское царство. Византийская империя до самого конца признавалась главным государством христианского мира, а Константинопольский патриарх, носивший титул Вселенского, был единственным архиереем из древней пентархии, кто сохранял православие (от которого отпал папа Римский) и не был подчинён мусульманским правителям. Последнее преимущество исчезло в 1453 году. Но, волею Промысла, именно турецкое завоевание Константинополя уберегло греческую Церковь от впадения в униатство.

Идея империи на Западе

На Западе, где императорская власть исчезла в V веке под натиском варваров, идеал симфонии не мог быть реализован. На его место выдвинулась идея верховенства папы Римского во всех человеческих делах, и в духовных, и в светских. В 800 г. папа Лев III короновал императорской короной Карла Великого — и с этого времени в Западной Европе появилась своя империя, противопоставлявшая себя Византии. Эта империя называлась Римской — но была подчинена папе, который по своему выбору короновал угодных ему правителей: сначала франкских, а затем германских королей. Эта система т.н. папоцезаризма держалась на сфальсифицированном указе Константина Великого — так называемом Константиновом даре. Борьба пап и императоров за главенство привела к тому, что т.н. Священная Римская империя превратилась в фантом: в реальной политике всё решали фактическое владение территориями, торговыми путями и природными ресурсами. В XVI веке Габсбурги на короткое время создали было гигантскую всемирную империю — но разразившаяся Реформация разрушила и её, и единство всего западного мира. К концу XVII веку венские кайзеры превратились в хотя и могущественных и всё ещё пользовавшихся престижем, но уже сугубо региональных правителей Центральной Европы.

Термин «царство» и его употребление в Древней Руси.

Русское слово «царство», древнерусское «цесарьство» происходит от древнегерманского «кейсер», поскольку с титульным именем правителей Римской империи славяне познакомились в VI–VII веках через германское посредство. Кстати, по тому же каналу в славянские языки попали и сами названия народов античного мира — римлян и греков, и религиозные термины — «церковь», «крест», «пост», «поп», «алтарь», «мних». Таким образом, ко времени христианизации славянских народов в IX–X вв. они уже были знакомы и с империей, и с христианством через западное влияние. Но именно Византия, с её завораживающей культурой и манящей своими богатствами цивилизацией, стала маяком веры для болгар, сербов, венгров, алан и руси. Легендарные Аскольд и Дир в IX веке, княгиня Ольга и её внук Владимир в X-м обращались в Царьград за учителями веры. В своей похвале крестителю Руси Иларион Киевский хвалит благоверную и христолюбивую землю греческую и уподобляет равноапостольного Владимира великому Константину: «Тот в эллинах и римлянах царство Богу покорил, ты же — в Руси». Для Илариона и его современников Владимир — такой же государь, как и римский император, а Русь — такое же царство, как и великий Рим. При этом политический статус русских князей обозначается не в римско-византийской, а в тюркской имперской титулатуре: и Владимир, и его сын Ярослав, и некоторые более поздние князья именуются «каганами» — подобно правителям аваров, тюрок, хазар, уйгуров и, позже, монголов.

В средневековой Руси не приживаются ни византийские титулы, ни византийский церемониал, ни византийские регалии. Но зато когда Русь подпадает под иго Орды, наши летописцы уверенно переносят на ханов царский титул, до этого закреплённый за византийскими императорами.

Московское Государство

В эпоху возвышения Москвы византийцы стали применять к её правителям титул «мегас рикс» — применявшийся греками к сильным европейским королям. И хотя сами московские Рюриковичи предпочитали старое доброе именование «великий князь», освобождение из-под власти ордынских царей в 1480 году поставило на повестку дня вопрос о принятии более высокого титула, который бы обозначал их как суверенных правителей: тем более что в западной системе титулов князь, хотя бы и великий, стоял ниже короля и соответствовал всего лишь герцогу. Однако королевский титул, который приняли в XIII веке из рук папы князья Галицкой Руси, не слишком прельщал потомков отвергшего это искушение Александра Невского. Да и пример «королей Рутении» не мог вдохновлять: Галицкое королевство буквально разодрали на части католические соседи — Польша и Литва.

Москва, решительно не признавшая Флорентийскую унию, после краха Византии наступления страшившего многих 7000 года стала восприниматься как оплот мирового Православия в последние времена. В «Изложении пасхалии на 8-ю тысячу лет» митрополит Зосима называл Ивана III «новым царём Констянтином новому Константинополю — Москве». Шапка Мономаха осмысляется как символ имперского наследия, восходящий к короне Августа, Александра Македонского и индийского царя Пора. Возникает концепция «Москва — Третий Рим», имеющая эсхатологические корни. Издревле Римская империя, объединившее все народы земли, соотносилось с последним земным царством из видений пророка Даниила, которое сменит апокалиптическое Царство Божие. Поскольку первый Рим впал в ересь, а второй — Царьград — был захвачен агарянами, Московское государство стало пониматься как прямое продолжение Римско-Греческого царства. Впрочем, Иван IV Грозный, приняв в 1547 году царский титул, предпочел выводить его не из идеи византийского наследия (хотя и был по бабушке потомком Палеологов), а из родовых преданий о родстве пращура Рюриковичей Пруса с самим Августом.

В 1497 г. на государственной печати Московского великого князя появляется двуглавый орел. И хотя некоторые исследователи говорят, что эта «птица» прибыла в Россию не с Востока, а с Запада (в 1455 г. двуглавый орёл появляется на гербе Габсбургов), его византийский генезис очевиден даже внешне. Впрочем, западный «импульс» в освоении Московией имперской традиции не следует недооценивать. Именно в дипломатических контактах с Габсбургами государь всея Руси впервые титулуется императором.

Пресечение династии в Смутное время обострило проблему легитимности, и здесь вновь был использован имперский опыт Византии. На Земском соборе 1613 года архиепископ Рязанский Феодорит призвал избранного на царство Михаила Федоровича последовать «христианских царей древних преданиям», которые царствовали, «когда на сие наставляющее народ единогласие имел, о чем Бог во ум положити им изволи, как написано: глас Божий глас народа».

В 1662 г. в Россию был доставлен из Константинополя скипетр и держава греческой работы, после чего русские цари вплотную приблизились к облачению византийских василевсов. Именно в контексте этого призвания к продолжению имперской миссии Второго Рима в деле защиты всемирного Православия следует рассматривать и вступление России в борьбу за освобождение Белой и Малой Руси от гнёта католических королей, и программу книжной справы на основе греческой традиции, столь болезненно воспринятую русским обществом и вызвавшей Раскол, и конфликт царя с патриархом Никоном, который пытался воспроизвести в России папоцезаристскую модель отношений духовной и светской власти, воспринятую им из сфальсифицированного латинянами «Константинова дара».

За неделю до рождения будущего первого императора Всероссийского ближний боярин Артамон Матвеев поднёс его царю Алексею Михайловичу «Большую государеву книгу», известную как «Титулярник» 1672 года — краткий иллюстрированный справочник по русской истории и международной дипломатии, составленный Николаем Спафарием. Она начинается со слов: «Монархия великого Российского царствия и великий государей царей и великих князей российских корень изыде от превысочайшаго цесарскаго престола и прекрасноцветущаго и пресветлаго Августа Кесаря, обладающаго всею вселенною». Первым самодержавным государем в этой настольной книге царя именуется равноапостольный креститель Руси Владимир Святославич, а первым обладателем царского венца — Владимир Мономах, принявший имя Константина Мономаха, приславшего ему регалии «Августа, цесаря Римскаго». Копии «Титулярника» были сделаны и для царевичей, так что мы можем с уверенностью сказать, что именно по нему учился истории и реальной политике юный Пётр.

От царства к империи: смысл петровской трансформации

Как известно, молодой царь не любил ни Москву, ни русскую старину. Его тянуло к Европе, бурно вырвавшейся вперёд за век, прошедший от Галилея до Ньютона. Открытия в химии и металлургии сделали европейцев недосягаемыми в военном деле, и Россия, давно и, казалось бы, безнадёжно отставшая в своём развитии, только благодаря Петру успела вскочить в поезд технического прогресса — и вскоре превратилась в сильнейшую мировую державу. В ту эпоху, когда великие империи Востока — Турция, Персия, Индия, Китай — стали полуколониями и колониями «просвещённого Запада», Российская империя прочно вошла в пятёрку великих мировых держав. И символом этого успеха был, без сомнения первый император.

В 1721 году, сразу после заключения долгожданного мира со Швецией, Сенат и Синод от имени всего народа российского поднесли великому государю царю Пётру Алексеевичу титулы императора, отца отечества и «великого». В официальном акте указано, что 20 октября «по совету в Сенате обще с Духовным Синодом, намерение восприято, Его Величество, в показание своего должнаго благодарения за высокую Его милость и Отеческое попечение и старание, которое Он о благополучии Государства во всё время Своего славнейшего Государствования, и особливо во время прошедшия Шведския войны явить изволил, и Всероссийское Государство в такое сильное и доброе состояние, и народ Свой подданный в такую славу у всего света чрез единое токмо Своё руковождение привёл, как то всем довольно известно, именем всего народа Российского просить, дабы изволил принять, по примеру других, от них титло: Отца Отечествия, Императора Всероссийскаго, Петра Великаго».

Император принял делегацию Сената во главе с двумя вице-президентами Синода, архиепископами Новгородским Феодосием и Псковским Феофаном, и после долгих уговоров «склонился на то всемилостивейше позволить».

22 октября в Троицком соборе Санкт-Петербурга после литургии был зачитан мирный трактат со Швецией, а затем Феофан Прокопович произнёс проповедь о славных делах Его Величества на благо государства и подданных, закончив её словами, что «Ему имя Отца Отечества, Императора и Великаго по достоинству иметь подобаетъ». После этого к Петру обратились сенаторы во главе с канцлером графом Головкиным, который, от имени всех государственных чинов, обратился к царю с речью. В ней восхвалялись «славные и мужественные воинские и политические дела» Петра, «чрез которые … верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света, и так сказать, из небытия в бытие произведены и во общество политичных народов присовокуплены», и признавалось бессилие изобрести за них и за славный и полезный Государству мир Швецией достойную благодарность. Именем всех чинов народа всего государства Всероссийского Сенат всеподданнейше молит принять — «во знак малого нашего признания толиких отеческих нам и всему нашему отечеству показанных благодеяний» — титулы Отца Отечествия, Петра Великого, Императора Всероссийского. В обоснование этого канцлер напомнил, что «титул Императорский Вашего Величества» был уже приложен несколько сот лет назад к предшественникам Петра от славнейшего императора Римского Максимилиана, «и ныне от многих Потентатов дается». А имя Великого — по достоинству уже многие и в печатных письмах прилагают. Имя же Отца Отечествия мы, хотя и недостойны такого Великаго Отца, но по милости Божией нам дарованного, дерзаем Вам приложить «по прикладу древних Греческих и Римских Синклитов». Речь заканчивалась аккламацией: «Виват, виват, виват Петр Великий, Отец Отечествия, Император Всероссийский!», троекратно повторённой сенаторами, а затем и всем собравшимся в церкви и вне ее стен народом, в сопровождении труб, литавр и барабанов, а также пушечных залпов обеих крепостей и пальбой гвардейцев и флота из 125 галер.

Ответные слова Петра документ называет «краткими, но зело сильными». Их стоит воспроизвести дословно, поскольку они раскрывают понимание Петром своей имперской миссии:

«Первое. Зело желаю, чтоб Наш весь народ прямо узнал, чтó Господь Бог прошедшею войною и заключением сего мира Нам сделал.

Второе. Надлежит Бога всею крепостию благодарить; однако ж, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с Нами не так сталось, как с Монархиею Греческою.

Третье. Надлежит трудиться о пользе и прибытке общем, который Бог Нам пред очьми кладёт, как внутрь, так и вне, отчего облегчён будет народ».

Как видим, Пётр, принимая титул императора, предельно ясно обозначил своё нежелание уподобляться Византии, ослабевшей и павшей под ударами соседей. Причину гибели православного царства Пётр Алексеевич — воспитанный на трудах западных историков — видел не в отпадении от чистоты веры, как считали русские писатели XV–XVI вв., а напротив, в чрезмерном увлечении показным благочестием. В своей известном указе 1724 года о монашестве Пётр выразился предельно откровенно: «Когда греческие императоры некоторые, покинув свое звание, ханжить начали, и паче их жены, тогда некоторые плуты к оным подошли и монастыри уже в самых городах строить испросили и денежные помочи требовали; еще же горше, яко не трудиться, но трудами других туне питаться восхотели — к чему императоры весьма склонны явились и великую погибель самим себе и народу стяжали… Сия гангрена и у нас зело было распространяться начала под защищением единовластников церковных, но еще Господь Бог прежних владетелей так благодати Своей не лишил, как греческих, и в умеренности оных держали».

Создавая свою империю, Пётр — впервые в истории Европы — решительно разорвал теснейшую связь между религией и государственной властью. Формально Церковь по-прежнему играла ключевую роль в государстве, и даже само провозглашение императора происходило в главном храме Петербурга. Однако на деле отношениях между государством и Церковью в России произошёл ряд коренных изменений. Во-первых, был устранён институт патриаршества — точнее, он был трансформирован в коллегиальный орган — Святейший Правительствующий Синод. Казалось бы, тем самым актуализировалась соборная система церковного управления, известная со времён апостолов. Однако Манифест Петра (ещё царя), изданный в январе того же самого 1721 года, одновременно с введением устава этого Духовного Соборного Правительства — «Духовного регламента», под которым поставили подписи все российские архиереи и архимандриты крупных монастырей — ввёл и присягу его членов, в которую вошли такие слова:

«Клянусь Всемогущим Богом, что хощу, и должен есмь моему природному и истинному Царю и Государю Петру Первому, Всероссійскому Самодержцу и прочая, и по нём Его Царскаго Величества Высоким законным Наследникам…, и Ея Величеству Государыне Царице Екатерине Алексеевне верным, добрым и послушным рабом и подданным быть». И далее: «Исповедую же с клятвою крайнего Судию Духовныя сия Коллегии быти Самого Всероссийскаго Монарха, Государя нашего Всемилостивейшего».

Священный (Святейший!) церковный соборный институт превращался в бюрократический институт государства. Был нарушен не только византийский принцип симфонии, но и по сути проигнорировано 81-е Апостольское правило, гласящее: «Не подобает епископу или пресвитеру вдаваться в народные управления, но неопустительно быть при церковных делах: или да будет убежден сего не творить, или да будет извержен. Ибо, по Господней заповеди, «никто не может служить двум господам»».

При Петре «византийское» моделирование русской государственности фактически завершилось, сменившись западноевропейским, причём в самых крайних англо-скандинавских формах цезарепапизма. Впрочем, следует отдать должное русскому духовенству: оно, не прибегая к крайним формам политического протеста, сумело сохранить если не букву, то дух православной канонической традиции. Но давление государства на духовенство было очевидным. Наш известный церковный деятель XIX века, митрополит Киевский и Галицкий Арсений (Москвин), в 1863 году признавался: «Мы живём в век жестокого гонения на веру и Церковь под видом коварного об них попечения». Это всеобщее осознание ненормальности, неканоничности навязанной Петром Церкви синодальной системы сыграло решающую роль в позиции российского духовенства по отношению к Империи и династии в роковые дни Февраля 1917-го года.

Что же касается наследия Византии, то оно перешло в плоскость чисто политических проектов. В 1784 году после присоединения Крыма Екатерина II добавила в титул императоров Всероссийских «царство Херсониса Таврического», а Таврическая область получила герб с двуглавым орлом и «греческим» крестом. При Павле I этот герб был включён в Большой государственный герб России и увенчан императорской короной (после Крымской войны её заменила шапка Мономаха: очевидно, в память её византийского происхождения). Однако включение части исторической Византии в состав Российской империи не получило должного идеологического развития. И когда в годы Первой мировой войны Николай II объявил об «исторических правах» России на Константинополь, в русском обществе это не вызвало массового энтузиазма. Идея византийского наследия осталась непонятной и даже чуждой как широким народным массам, так и большей части российской элиты.

Российская Империя погибла в огне Русской Революции. Как и империя Ромейская, она стала жертвой внешней агрессии и внутренней измены. Но мирские катастрофы всякий раз лишь выводят на поверхность накапливающиеся в обществе духовные проблемы. И только сейчас, в агрессивно-техногенном XXI веке, мы начинаем осознавать, в чём именно заключалось подлинное имперское наследие Византии: в вере и верности Христу.