Ошибка Герки Привалова

Товарищ Гунн распустил чоновцев по домам только в полночь, хотя отряд и вернулся в уезд еще засветло.

Герка Привалов, получив паек, с винтовкой за плечом по неосвещенным улицам передвигался достаточно быстро. Мороз, сырая зима и пронизывающий ветер, пробирающийся чуть ли не под кожу, заставляли почти бежать.

Золтан Бессенье, таковы были настоящие имя и фамилия мадьяра Гунна, возглавлявшего Ливневский отряд ЧОН, промурыжил бойцов несколько часов в строю на холоде, высказывая им, что перерасход патронов недопустим, а баб, побивших председателя Поползневского сельского комбеда ухватами, недостаточно было просто выпороть. Недаром товарища Золтана Бессенье чоновцы между собой прозвали Злобессеньем.

Впрочем, не это сейчас мучило сердце Герки. Ему требовалось срочно перемолвиться с папашей, чтобы хоть как-то излить душу и успокоить ее.

Проскочив город с центра и до заводской окраины, Привалов не встретил ни патрулей, ни прохожих, и даже бродячие собаки предпочли спрятаться этой суровой ночью.

В домик Герка буквально ворвался, но, как и ожидал, его отец Евдоким Андреевич спать и не думал. Когда литейный завод встал, родитель потерял сон и покой.

Вот и сейчас старший Привалов при свете лучины сидел за столом и курил огромную самокрутку. Матушка с сестрами спала на печке в этой же комнате. А потому Герка попытался не шуметь. Тихо разделся, пристроив винтовку в угол, приткнул продукты на стол под неодобрительным взглядом отца и попросил:

– Папаша, пойдемте в сенцы, поговорить надо.
– Отчего же и не поговорить? Можно.

Отец, накинув старую вязаную кофту, резко вышел за дверь. Герка последовал за ним.

Мороз в сенцы явно пробрался, так как вода в ведрах сверху промерзла. Молодой человек железной кружкой пробил ледок и выпил колючей холодной водички, но всего-навсего один глоточек.

– Папаша, выслушайте меня.
– Давай, Герман, не тяни кота за хвост. Что приключилось-то? Как ты связался с этими анчихристами, так все время я и жду беду на твою непутевую головушку.
– Евдоким Андреевич, батя, вы же знаете, что я ненавижу свое имечко. Влупил мне его поп при крещении. Герман. Герман. Да еще и святой из какого-то не то Диррахия, не то Дуррахия. Сраму не оберешься. Война с германцами вот началась, и все дружки меня «тевтоном» и «колбасником» задразнили. А какая из меня немчура? Только имечко.
– Ты, Герка, на святых глупости не наговаривай. Не чета нам люди были.
– Да, пусть. Только ныне время другое и не всякое имя в почете.
– Ладно. Что же ты там набедокурил со своими чоновцами?

Младший Привалов успокоился.

– Папаша, мы намедни за хлебом ходили в Поползнево. Там крестьяне саботаж и контрреволюцию устроили.
– И ты бы, дурень, устроил, когда последний кусок изо рта выдергивают. А весной и сеять будет нечем.
– Но города голодают. И, Евдоким Андреевич, дело не в этом.
– А в чем же?
– На обратном пути нашему отряду попался барчук. Хоть и в крестьянском тулупе, но сразу видно, что гимназист или семинарист. Мы его арестовали. И товарищ Гунн, чтобы не возиться, приказал мне расстрелять эту подозрительную контрреволюционную личность. Только велел отвести от дороги подальше к незамерзшему болоту и там шлепнуть. Нечего, мол, телу под ногами у людей валяться – упадет в водичку. да и притонет.
– И ты?
– Что я? Решил выполнять.
Отряд дальше пошел, охраняя обоз с хлебом. А на дороге товарищ Гунн приказал Кузьме Каткову меня дождаться.
– Ты что, покаяться за душегубство предо мной хочешь? Плохо я тебя воспитывал, раз зверь вырос.
– Погодите, папаша. Довел я барчука до болота. Кругом лес да кусты. С дороги ничего не видать. И тут приговоренный попросил меня помолиться перед смертью. Я и согласился, лишь потребовал, чтобы на долгий срок словеса не растягивал. Барчук опустился на колени и давай креститься. И слышу я… Бог мой, да он же себя отпевает. Точно, семинарист попался. Горько на душе сделалось. Я ему приказал скинуть тулуп, да и зашвырнул одежонку в воду, – бултых, и без камня все вмиг засосало в болотище. А семинариста я отпустил и пальнул пару раз по кустам. Тот перед уходом сказал, что его зовут рабом Божиим Георгием и спросил мое имя. Меня перекосило, и даже на минутку я пожалел, что спас контру. Но прошипел: «Герман».
– Дальше-то что было?
– Вернулся на дорогу. Кузьма посмотрел на меня лукаво, но ничего не сказал. Вот и думаю теперь, что обнаружил он мою слабость и начальству доложит. Придется из дома убегать в столицу или еще куда.
– Нет. Кузьма не продаст. Я его давно знаю. Не тот человек. Да, бывает злым и ехидным, однако никого еще и никому не сдал. Даст Бог, все обойдется.
– Ошибку я, папаша, совершил.
– Спасти душу человеческую не ошибка.

***

Зимой 1943 года роту капитана Кима Привалова бросили закрыть немецкий прорыв к Ливневу, где оказался в окружении наших войск штаб фашистской дивизии.

Бывший чоновец Герман (а имя он сменил на Ким в честь Коммунистического интернационала молодежи) вновь оказался в знакомых и родных местах.

Рота даже не успела окопаться, когда поперли немецкие танки. Бронебойщики два сожгли, а третий успел выстрелить. Единственное, что запомнил капитан Ким Привалов – это взрыв и жуткую боль, врезавшуюся в плечо.

Далее наступила тьма.

Очнулся Привалов в большом каменном подвале, где сидели, ходили и говорили по-русски люди, в основном женщины. Его перевязали, хоть и неумело, и положили на матрас, набитый старой соломой.

Ким почувствовал, что и шевелиться тяжело. Однако женщина в пуховом платке заметила какое-то движение капитана. Поднесла ему плошку с водой и сказала: «Подождите, сейчас батюшку позову».

Привалов задумался: «Какой батюшка? Хоронить собрались, что ли?» А потом он понял, что находится в старом подвале дворянской усадьбы в Поползнево.

Откуда-то из подвальных сумерек выступил православный священник.

– Здравствуйте, Герман! Я иерей Георгий. А вас мы подобрали после боя. Село пока захвачено немцами, но слышите канонаду? Скоро наши придут.
– А я вас не помню, – прошептал Привалов. – И я не Герман, а Ким.
– Полноте, капитан. Это меня вы спасли от расстрела на зимней дороге.
– Надо же. Было дело.
– Мы от немцев в подвале спрятались. Да я выбрался посмотреть, не разбили ли ироды колокольню, и вас увидел в воронке. Мальчишки потом вас и вытащили. Отдыхайте. Все равно фрицам не до нас. Их скоро погонят в хвост и в гриву…

Через два дня боев врага от Поползнево отбросили, а раненого капитана Привалова увезли на санитарных санях.

Привалов, бросив прощальный взгляд на село, узрел, что его провожает тот самый священник с иконой Пресвятой Богородицы в руках.

Киму-Герке как в детстве захотелось перекреститься…

Александр Гончаров