«Тема примирения в отечественной литературе и искусстве». Доклад Марины Анатольевны Кулабуховой на Всемирном Русском Народном Соборе

8 июня состоялось заседание белгородского отделения ВРНС. Одним из докладчиков выступила профессор кафедры философии, культурологии, науковедения Белгородского государственного института искусств и культуры, кандидат филологических наук, член Совета регионального Общества русской словесности Марина Анатольевна Кулабухова. Приводим текст ее выступления.

 

Чрезвычайно остро зазвучавшая сегодня, в ситуации поиска  мира и согласия, тема примирения (и с ним связанных прощения, сострадания, сочувствия, отзывчивости, милосердия) в отечественной литературе, искусстве, культуре – одна из ключевых, ведущих, что обусловлено собственно историей нашего Отечества, специфическими геополитическими, историческими обстоятельствами, страстным желанием человека и народа сберечь и возделать Богом данную землю, извечной миротворческой миссией Руси-России,  потребностью в защите своего, самобытного, уникального, созданного и приумноженного многими поколениями оттич и дедич, многовековым стяжанием нашими предками правды, справедливости, мира истинного.

О многовековом значении мира (мирного рядомжительства) и его достижении  русский народ сложил много паремий: «Мир стоит до рати, а рать до мира» [14, с. 506]; «Много воевал, да всё потерял» [14, с. 515];  «Худой мир лучше доброй ссоры (вариант: Худой мир лучше доброй драки) [14, с. 510]».  Исстари способность изменить миропорядок, посеять вражду, ненависть, разрушить мир в народе осуждались: «Лучше большой спор, чем маленькая ссора»; «Кто спорит, тот ничего не стоит»; «Не будет добра, коли меж своими вражда»; «Бог дал родню, а чёрт – вражду» [14, с. 505];  «Жить с соседом не в ладу, всё равно, что быть в аду». Формулы мирного сосуществования, порождённые самой отечественной историей и многострадальной  судьбой русского народа-миротворца, передавали как завещание потомкам: «С людьми мирись, а с грехами бранись!»; «При счастье бранятся, при беде мирятся»;  «Сколько ни браниться, а быть помириться»; «Всякая ссора красна миром»; «В мире жить – с миром жить» [14, с. 510]. Мечта о мирном существовании, воплощённая в словесных формулах, – ключ к достойному самостоянию и человека, и народа:  «Мир вам, и я к вам» [14, с. 513]; «Где лад, там и клад»;  «Навалиться всем миром»; «Кто больше мира будет? С миром не поспоришь»; «Кто сеет мир, пожнёт и счастье»; «Дружно за мир стоять – войне не бывать».  Не было ничего выше мира как высшего творения Божия. Потому и решать проблемы наши предки стремились «Мирком да ладком», а венцом всех благопожеланий было «Мир Вашему дому». 

А о постоянной готовности заключить мир, преодолев противостояние, свидетельствует такой – хорошо известный каждому носителю культуры – жанр детского фольклора, как мирилка («Мирись, мирись, мирись…»).     Уникальное средство народной педагогики,  мирилки,  являясь иллюстрацией  сложного переплетения взрослого и детского творчества,  указывают на изначальную бессмысленность, тщетность, вредоносность ссоры (вражды) и пр.:

Давай с тобой мириться

И во всём делиться.

А кто не будет мириться,

С тем не будем водиться!..

В большинстве случаев текст мирилки произносится двумя сторонами спора (ссоры); результаты примирения проговариваются обеим сторонами (будем вместе мы опять; и дружить, как прежде, будем; мы друзья с тобой опять и т. п.).  Польза от примирения нуждается в современных мирилках  подробном перечислении:

…Чем ругаться и дразниться,

Лучше нам с тобой мириться!

Будем вместе улыбаться,

Песни петь и танцевать,

Летом в озере купаться

И клубнику собирать,

На коньках зимой кататься,

Баб лепить, в снежки играть,

На двоих делить конфеты,

Все проблемы и секреты.

Очень скучно в ссоре жить,

Потому давай дружить!

В мирилке, которая является своеобразным навигатором, способом кодирования на позитивное разрешение проблемы, как правило, обозначается желанный результат примирения: Мы обиды все забудем и дружить, как прежде, будем… Или:

Если ссоришься с соседом,

Помириться не забудь,

Ты ж не хочешь быть зловредой,

Значит, лучше другом будь…

Истоки такого традиционного тяготения к примирению находим в образцах древнерусской книжности. Так, идея всеобщего примирения всех православных народов, противопоставляющая их чужой агрессии и вражде,  представлена в «Слове о Законе и Благодати» Илариона, в котором утверждается идею равноправии всех христианских народов, неоднократно подчеркивая, что «время избранничества одного народа прошло, поскольку миссия Христа заключалась в спасении всех языков (народов)». Идея примирения, намеченная митрополит Киевский Иларионом в одном из первых отечественных религиозно-правовых произведений середины XI в., нашла воплощение во многих произведениях Древней Руси (летописях, поучениях, государственно-правовых воззрениях отечественных мыслителей). Среди произведений, в которых представлена идея примирения, – «Повесть временных лет», «Поучение детям своим» князя Владимира Мономаха, «Моление Даниила Заточника» и др. Проблемы независимости и сильной государственной власти рассматривались в литературных и правовых памятниках Древней Руси в контексте утверждения идей примирения и посредничества как основополагающих задач духовно-нравственного и государственно-правового строительства.

Вневременный феномен примирения (точнее, постоянного стяжания мира, упреждения любого нарушения миропорядка), потребность в примирении  обусловлены базовыми – как психологическими, так и мировоззренческими – основаниями  национального характера, верой народа и ценностными смыслами отечественной культуры, обеспечивающими готовность пожертвовать собой ради общей цели примирения, олицетворением которой и выступает государство. 

В отечественной литературе, искусстве и культуре канон примирения, восходящий к православным истокам, духовным идеалам, добродетелям русского народа, представлен в самых разных исторических коллизиях и судьбах разных людей. Вспомним пушкинскую формулу, созданную юным лицеистом в стихотворении «Воспоминания в Царском Селе» вскоре после изгнания Наполеона из России, в котором  поэт искренне восхищён миролюбием русского воинства, русского народа: «А он – несёт  врагу не гибель, но спасенье / И благотворный мир земле» [15]… Пушкин, в подростковом возрасте ставший свидетелем триумфального освобождения от наполеоновских полчищ и России, и Европы, не перестаёт дивиться доблестям русских воинов: «Ты в каждом ратнике узришь богатыря, / Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья  /   За Русь, за святость алтаря» [15].  В сердце русского народа, земли которого разграблены и опустошены («Москва в унынии, как степь в полнощной мгле…»), отрок Пушкин не видит жажды мщения, потому и восхищается:  

В Париже росс! – где факел мщенья? 

Поникни, Галлия, главой.

Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья
Грядёт с оливою златой… [15].

И это, в сущности, – одно из ранних пушкинских установлений, которое потом проявится и в знаменитом: «Милость к падшим призывал…» («Памятник») [16].

Приоритетность темы примирения в литературе и искусстве может быть объяснена самой природой художественного творчества  и его результатов,  которые возможны, по мнению киногения Андрея Тарковского, «постольку, поскольку мир, так сказать, не устроен, мир не благополучен. И, видимо, именно поэтому-то и существует искусство. Если бы мир был прекрасен и гармоничен, то искусство, наверное, было бы не нужно. Человек бы не искал гармонии в побочных <…> занятиях, он жил бы гармонично, и этого было бы ему достаточно» [1]. В отечественной литературе и искусстве художник предлагает пути преображения мира, вернее (с учётом многовековой военной истории нашего Отечества, а также постоянного духовного преображения человека, борющегося с грехами и пр.) способы достижения мира (предстающего и как отсутствие войны в мировом, межгосударственном масштабе, и как обретение социального согласия, и как личностная гармония, согласие человека с самим собой), которые и становятся путями духовного воскрешения человека, преображения общества, государства.  Так, например, по Ф.М. Достоевскому, «Россия сама спасётся и спасет весь мир!» только благодаря таким личностям, которые способны  к нравственному воскрешению, сумев прийти к согласию с собой, усмирив эгоистические стремления, научившись прощать, находить компромисс, утверждать мир.

Действительно, способность к примирению у православных, в Русском мире немыслима без прощения («Господь сказал: прощайте и прощены будете») и с ним  связанных сочувствия, сострадания, милосердия. Весьма характерной демонстрацией этой способности становится пронзительно-человечный, открывающий дорогу к выстраданному миру финал знакового фильма Никиты Михалкова «Утомлённые солнцем-2. Цитадель» (2011), в котором жительница пустынной, разорённой врагом, лежащей в руинах деревушки – простая пожилая русская крестьянка (блистательная работа, крошечная (но великая) роль Инны Михайловны Чуриковой) бросается под головной танк нашей – советской – колонны, идущей на запад, защищая безумного солдата-регулировщика в немецкой форме. Как следует из коротенького (но очень важного в архитектонике всего фильма) монолога этой безымянной крестьянки,  потерявшей на войне четырёх сыновей и мужа, Фёдора Павловича, женщина спасла от верной гибели, выходила умиравшего, брошенного своими же соотечественниками увечного (у него снесена половина черепа, страшными рубцами изуродовано лицо, «в голове железка») немецкого солдата.  «Он не немец, он просто душа!.. У него война всё отняла, у него ум война отняла!.. У меня тоже война всё отняла!..», – в отчаянии, из последних сил объясняет женщина, как мать, бросаясь под гусеницы танка, вымаливая жизнь своему вчерашнему врагу, который – будучи умалишённым, жалким, беззащитным, – стал для неё единственным близким существом, последним – пусть и приёмным – сыном. И потому она готова, если «по-другому никак нельзя», умереть вместе с ним. «Тогда и меня, Христа ради!..», – говорит героиня Инны Чуриковой, становясь рядом со спасённым ею врагом. В этом душевном порыве киногероини, вобравшем многие реальные истории Великой Отечественной и других войн (как и во многих эпизодах этого фильма Н. Михалкова, посвящённых противостоянию и примирению), – ключ к пониманию загадочной русской души, личности, которая примирилась с внутренним «Я», не подчиняется внешним обстоятельствам, а руководствуется только внутренним голосом (Таков, в частности, и главный герой фильма – генерал-лейтенант С.П. Котов, роль которого исполнил Н.С. Михалков, и его дочь, и многие герои фильма, чьими руками и будет добыта долгожданная победа).  

Одним из самых показательных примеров примирения как формы существования художника-гражданина своего Отечества, как результата признания собственных категоричности, бескомпромиссности, эгоизма и борьбы с ними являются судьба и творчество сына «серединной, исконной России», русского писателя-нобелиата  Ивана Алексеевича Бунина. Среди ранних работ И.А. Бунина есть удивительный перевод с английского поэмы Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате», смыслы которой не потеряли своей актуальности и сегодня:

Гитчи Манито всесильный,
Сотворивший все народы,
Поглядел на них с участьем,
С отчей жалостью, с любовью, –
Поглядел на гнев их лютый,
Как на злобу малолетних,
Как на ссору в детских играх.

Он простёр к ним сень десницы,
Чтоб смягчить их нрав упорный,
Чтоб смирить их пыл безумный
Мановением десницы.
И величественный голос,
Голос, шуму вод подобный,
Шуму дальних водопадов,
Прозвучал ко всем народам,
Говоря: «О дети, дети!
Слову мудрости внемлите,
Слову кроткого совета
От того, кто всех вас создал!

Дал я земли для охоты,
Дал для рыбной ловли воды,
Дал медведя и бизона,
Дал оленя и косулю,
Дал бобра вам и казарку;
Я наполнил реки рыбой,
А болота – дикой птицей:
Что ж ходить вас заставляет
На охоту друг за другом?

Я устал от ваших распрей,
Я устал от ваших споров,
От борьбы кровопролитной,
От молитв о кровной мести.
Ваша сила – лишь в согласье,
А бессилие – в разладе.
Примиритеся, о дети!
Будьте братьями друг другу!

И придет Пророк на землю
И укажет путь к спасенью;
Он наставником вам будет,
Будет жить, трудиться с вами.
Всем его советам мудрым
Вы должны внимать покорно –
И умножатся все роды,
И настанут годы счастья.
Если ж будете вы глухи, –
Вы погибнете в раздорах!

Погрузитесь в эту реку,
Смойте краски боевые,
Смойте с пальцев пятна крови;
Закопайте в землю луки,
Трубки сделайте из камня,
Тростников для них нарвите,
Ярко перьями украсьте,
Закурите Трубку Мира
И живите впредь как братья!» [10].

Представитель последнего поколения дворянской России, блистательный писатель, унаследовавший традиции русской классической литературы, яростно ненавидевший большевиков, рассказавший о падении России как большого дома в книге гнева и скорби «Окаянные дни», И.А. Бунин вынужденно в 1920 году покинул большевистскую Россию, где жизни для него уже не было, эмигрировав во Францию.

Трагичность своего положения изгнанника, человека, покинувшего Родину, Ив. Бунин осознал уже  на палубе парохода «Патрас», увозившего Буниных из России навсегда. Оказавшись на чужбине, Бунин страшно тосковал, думал о настоящем и будущем России, писал о том, что хорошо знал – о России и русских. И не скрывал своей ненависти к Советам. Однако всё переменила война. Она потрясла и по-настоящему испугала Бунина…  Как отмечал Георгий Адамович, «этот глубинный страх заслонил в его сознании всё то, что в советском строе по-прежнему оставалось для него неприемлемо. Он ждал и надеялся, что война, всколыхнувшая весь народ, придаст советскому строю некоторые новые черты, новые свойства, и был горестно озадачен, когда понял, что этого не произошло <…>

За ходом военных действий Бунин следил лихорадочно и сетовал на союзников, медливших с открытием второго европейского фронта. Гитлеровцев он ненавидел и стал ненавидеть ещё яростнее, когда вслед за сравнительно беспечными, даже добродушными итальянцами южная часть Франции была оккупирована именно ими» [3, с. 342].

Страстно сопереживавший тому, что происходило в воюющей России, Бунин был не в состоянии себя сдерживать… Однажды в ответ на вопрос о здоровье Бунин громко, будто бравируя, воскликнул на весь ресторан:

«– Здоровие? Не могу жить, когда два этих холуя собираются править миром!

Два холуя, т.е. Гитлер и Муссолини. Это было до крайности рискованно. По счастью, бунинская смелость последствий для него не имела» [3, с. 343].

В дневниках Ив. Бунина периода войны, когда «озверелые люди продолжают своё дьяволово дело» [5, с. 222], когда разрушается жизнь всего земного шара – частый вопрос: «Битвы в России. Что-то будет? Это главное, главное – судьба всего мира зависит от этого» (4 марта 1942 года) [5, с. 222].

«13 декабря 1941 года. Русские взяли назад Ефремов, Ливны… В Ефремове были немцы! Непостижимо! И какой теперь этот Ефремов, где был дом брата Евгения <…> где похоронен и он, и Настя, и наша мать!» [5, с. 217] (Курсив И.А. Бунина. – М.К.).

Во время битвы за Сталинград и массовых арестов евреев во Франции Бунины спасли на своей вилле пианиста из Киева А.Б. Либермана с его молоденькой женой. Трудно представить, что могло случиться и с Буниными, и с теми, кого они спасали, ведь за стенами виллы была расквартирована гитлеровская часть,  только что вернувшаяся с Восточного фронта.

Нетерпеливо ждавший добрых вестей с фронта, Бунин не скрывал своей сопричастности к судьбе своего народа, пусть  и живущего под большевиками: «…что будет со страной, у которой погибло всё самое сильное чуть не с 15 до 50!? А уже погибли миллионы и ещё погибнут!..» (3 июня 1942 года) [5, с. 227].

В столовой своей съёмной виллы в Грассе Бунин каждый вечер слушал большой радиоприёмник. В своей комнате развесил огромные карты Советского Союза, внимательно следил за штабными сводками. Когда гитлеровские войска проникли слишком далеко вглубь советской территории, Бунин перестал делать отметки на картах, «чтобы не огорчаться».

Известно, что в дни Тегеранского совещания Бунин говорил: «Нет, вы подумайте, до чего дошло – Сталин летит в Персию, а я дрожу, чтобы с ним, не дай Бог, чего в дороге не случилось!» [3, с. 346].

В дневнике писателя от 23 июля 1944 года читаем: «Взят Псков. Освобождена уже вся Россия! Совершено истинно гигантское дело!» [5, с. 248] (Курсив И.А. Бунина. – М.К.).

И пусть Бунин и называет русские города по-старому (Петербург, Царицын…), очевидна его искренняя боль за происходящее (и его внутреннее – писательское – видение, соучастие судьбе народа писателя, которого иные называли бесстрастным): 8.02.1943 «Взяли русские Курск, идут на Белгород. Не сорвутся ли?» [5, с. 234].  06.07.1943 «Большие бои в России…» [5, с. 237]. 26.06.1944 «Началось русское наступление…» [5, с. 247]. 27.06.1944 «Взят Витебск  <…> Взята Одесса. Радуюсь. Как всё перевернулось!» [5, с. 247]… 03.07.1944 «…Взят Минск» [5, с. 247]. 20.07.1944 «Покушение на Гитлера <…> Русские идут, идут» [5, с. 247]. 25.08.1944 «Немцы бегут из Грасса!» [5, с. 249]. 30.08.1944 «…Ницца сошла с ума от радости» [5, с. 250].

Переживая происходящее в далёкой России как личное дело и судьбу, Бунин не переставал работать. Одно из пронзительных произведений тех трудных лет, трогавшее, как признавался И.А. Бунин, и его самого, – рассказ «Холодная осень», в котором сквозь одну человеческую историю (а это судьба женщины-дворянки, потерявшей жениха на полях Первой мировой, родителей, мужа, пожилого военного, скончавшегося по дороге на чужбину,  воспитавшей чужого ребёнка как своего собственного, оказавшейся  на чужой земле в  полном одиночестве) просвечивает история всей России в изгнании. В этом пронзительно-честном монологе безымянной героини из 1944 года – достоинство нести свой крест, способность любить и верить, прощать и прощаться.  И величие героини, созвучное её товарищам по несчастью, самому Бунину, всей России в изгнании, – в том, что она не отказалась от своих корней, в её стойкости и вере, в соучастие тому великому, что происходит с её Родиной.  И потому смеет ли она жаловаться на судьбу, если в опасности Россия?!  Именно такие настроения присущи и героям отечественной литературы,  представителям дворянства, интеллигенции: так, в цикле романов сохраняющего традиции русской литературы во второй половине XX – начале XXI века В. Михальского «Весна в Карфагене» Анна Карповна Мерзловская, вдова адмирала, урождённая Ланге, из семьи защитников Отечества, а нынче – дворничиха Нюра Галушко, воспитывающая в стране большевиков дочь, говорит:  «Защищать страну, даже такую… наш долг. Сейчас не до распрей, сейчас речь идёт о судьбе России» [12, с. 177].

В последние месяцы томительного ожидания Победы Бунин работал   «под радио из Москвы» [5, с. 252], под «советский» [5, с. 252] гимн: «Помоги, Бог! Даже жутко!» [5, с. 253] (март 1945). Кстати, эта дневниковая подробность – весьма характеристична. В продолжение своей творческой жизни Бунин активно использовал  словесно-музыкальные произведения, созданные народом, чтобы не просто воссоздать  фон некогда общей русской жизни, сколько запечатлеть средства объединения, примирения (если не людей между собой, то человека с Богом, вечными законами бытия). Так, в рассказе «Косцы», созданном в Париже в 1921 году, в первые месяцы эмиграции, средством объединения и косцов, работающих в молодом берёзовом лесу, лишая его густых трав и цветов, «делая по наитию нечто единое, совершенно цельное, необыкновенно прекрасное» [6, с. 276], и тех, кто слушает  их пение (как будто поёт «одна грудь»), является лирическая народная песня. Представляющая историю безответной любви, становящаяся неким фоном единения косцов и их слушателей, детей своей родины, по Ив. Бунину, общего дома,  лирическая песня  не только поддерживает образ «любезной» [6, с. 276], хоть и неверной возлюбленной, чувство к которой, как и сама песня, не иссякает; но и вызывает образ Родины, всегда любимой, всегда простирающей – хотя бы в памяти – над человеком и народом это общее русское небо. «Ты прости-прощай, родимая сторонушка!» – говорил человек – и знал, что всё-таки нет ему подлинной разлуки с нею, с родиной, что куда бы ни забросила его доля, все будет над ним родное небо, а вокруг – беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве только своей свободой, простором и сказочным богатством» [6, с. 277]. И потому так трагичен финал рассказа, в котором конец России, общего мира, его крушение трактуется как «конец, предел Божьему прощению» [6, с. 277]. 

И народная, и авторская песня – важнейший ресурс, поддерживающий канон примирения (и в первую очередь, канон сохранения мира) в отечественной культуре. Таковыми в СССР стали любимые в народе песни, декларирующие миролюбивую (миротворческую) позицию человека, народа и государства песни: «Солнечный круг» (муз. А. Островского, стихи Л. Ошанина), «Вместе весело шагать» (муз. В. Шаинского, стихи М. Матусовского), «С чего начинается Родина» (муз. В. Баснера, стихи М. Матусовского),  «Вернулся я на Родину» (муз. М. Фрадкина, стихи М. Матусовского), «Хотят ли русские войны» (муз. Э. Колмановского, стихи Е. Евтушенко), «Давайте восклицать… (Пожелание друзьям)» (муз. и стихи Б. Окуджавы) и мн. др. Потребность в примирении, надежда на мир и благоденствие, как базовые ценностные приоритеты народа, России и Русского мира, представлены даже в песнях-набатах, которые появляются в периоды исторических испытаний и становятся воплощением духа народа и его непобедимой – миротворческой – воли. Такой песней по праву стала «Горькая моя Родина» (муз. А. Пахмутовой, стихи Н. Добронравова):

…Соловей, голоси – всё мне чудится,
Что Крещенье Руси снова сбудется.
Ещё русская речь не задушена,
Ещё сможем сберечь слово Пушкина!
Горькая моя Родина,
Не дадим тебя погубить!
Пусть шумит непогодина,
Будем веровать, будем жить.
Не осилит меня сила чёрная,
Вся страна мне родня – Русь соборная… [7].

Традиционными вариантами примирения в отечественной литературе и культуре становятся:

– примирение героя с окружающими, современниками, основанное на прощении, принятии исповеди, покаяния (таков, например, герой стихотворения И.А. Чернухина «Терпение»:

Утром встанет и посох возьмёт,

И уйдёт во широкое поле,

А на поле пластом упадёт,

И как волк зарыдает на воле

По судьбе перекатной своей,

По земле, по её убиенным…

Он простит за измену людей,

Но себе не простит он измены… [18, с. 121]);

– если не примирение, то искреннее сострадание  героя-воина (победителя) по отношению к врагу (как, например, в стихотворении И.А. Чернухина «Родина» («Кровь мальчиков красных, кровь мальчиков белых…» [18, с. 156]); в знаковой повести Вячеслава  Кондратьева «Сашка», бесфамильный герой которой, молоденький солдат, участник боёв подо  Ржевом, – носитель традиционных духовных ценностей, которые и проявляются Сашкой в критических ситуациях в незатейливых фразах: «Чего боишься? Мы не вы. Пленных не расстреливаем» [13, с. 149].

Хлебнувший на самом переднем крае военного лиха, Сашка не потерял способности к сопереживанию, состраданию: «Ещё стояли в Сашкиных глазах газетные январские фотографии, когда гнали немцев от Москвы, – и трупы их замёрзшие, и техника брошенная, и какие они были жалкие, в бабьи платки закутанные, с поднятыми воротниками жидких шинелишек… Какие шинели у них хлипкие, Сашка знает, просвечивают насквозь, с нашими не сравнять» [13, с. 153]. И бережёт немца Сашка в своей грязью заляпанной  телогрейке и прожжённых штанах даже от созерцания полянки, на которой лежат незахороненные убитые, хотя и осознаёт безграничную волю над пленным по дороге в штаб!  И потому противится приказу обезумевшего после смерти любимой комбата вести немца: «Жалел он немца… Может, не столько жалел, сколько не представлял, как будет вести его куда-то…» [13, с. 165]. Мы смотрим на  происходящее глазами Сашки, который в безоружного, беспомощного стрелять не может:  «Поднял голову немец, глянул на Сашку пустыми, неживыми уже глазами, и предсмертная тоска, шедшая из них, больно хлестнула по Сашкиному сердцу…» [13, с. 173-174]. Сашка предложил пленному, которого сейчас нужно расстрелять, закурить. «Немец опять вскинулся, и пришлось Сашке принять его взгляд, а лучше бы не видеть… Померкшие глаза и мука в них: чего тянешь, чего душу выматываешь? Приказ есть приказ, ничего тут не поделаешь, кончай скорей…. Так или не так понял Сашка его взгляд, но обдал он его такой тоской, что в пору и себе пулю в лоб <…> Нет, не могу… Прислонился Сашка к уцелевшей полуобгорелой стене… в душе нарастало: не буду, не буду! Пусть сам комбат стреляет! <…> и вызов в своих глазах он погасил,  и смотрел на комбата уже без дерзости, но твёрдо, хотя колотилось сердце, как бешеное, отдаваясь болью в висках.

И  отвернул глаза капитан <…>

– Немца отвести в штаб бригады» [13, с. 174-177];

– примирение героя с самим собой (человек, открытый миру, наделённый свободой, способностью сопереживать, преодолевает эгоизм, демонстрируя готовность пожертвовать собой «за други своя», за своё Отечество, выполняющее который век свою миротворческую миссию (как, в частности, героиня романа М.А. Булгакова «Белая гвардия» Елена Турбина, вымаливающая жизни старшего брата, отказываясь от собственного женского счастья [2, с. 213-218]; или матушка Алевтина, героиня романа А. Сегеня «Поп», заболевшая тифом и уходящая навсегда из многодетного дома в метель, под покров Богородицы, спасая ценой самопожертвования жизни приёмных малышей [17, с. 238-243]; или герой поэмы Е.А. Евтушенко «Фуку» (1963-1985), развенчивающий деяния врагов рода человеческого, которым противопоставлены

                    … невидимые нити и ниточки,

рождённые нитями крови

                       из бледных ладоней Христа.

Эти нити проходят,

                   колючую проволоку прорывая,

соединяя с любовью – любовь

                            и с тоскою – тоску,

и слеза, испарившаяся где-нибудь в Парагвае,

падает снежинкой

                 на эскимосскую щеку.

И, наверное, думает

                    чилийская тюремная стена,

ставшая чем-то вроде каменной границы:

«Как было бы прекрасно,

                        если б меня разобрали

                                              на

луна-парки,

            школы

                  и больницы...»

И наверное, думает нью-йоркский верзила-небоскрёб,

забыв, как земля настоящая пахнет пашней,

морща в синяках неоновых лоб:

«Как бы обняться –

                   да не позволяют! –

                                      с кремлёвской башней».

Мой доисторический предок,

                           как призрак проклятый,

                                                  мне снится.

Черепа врагов, как трофеи, в пещере копя,

он когда-то провёл

                   самую первую в мире границу

окровавленным наконечником

                           каменного копья.

Был холм черепов.

                  Он теперь в Эверест увеличился.

Земля превратилась в огромнейшую из гробниц.

Пока существуют границы,

                         мы всё ещё доисторические.

Настоящая история начнётся,

                            когда не будет границ [9].

            Обличающий мировое зло, порождающее противостояние стран, сообществ и пр., поэт Е.Евтушенко убеждён:

Но пока ещё тянутся невидимые нити,

нам напоминая про общее родство,

нету отдельно

              ни России,

                         ни Ирландии,

                                      ни Таити,

и тайные родственники –

                        все до одного.

Моё правительство –

                    всё человечество сразу.

Каждый нищий –

               мой маршал,

                           мне отдающий приказ.

Я – расист,

            признающий единственную расу –

расу

     всех рас.

До чего унизительно слово «иностранец»...

У меня на земле

                четыре с половиной миллиарда вождей,

и я танцую мой русский,

                        смертельно рискованный танец,

на невидимых нитях

                   между сердцами людей... [9];

– примирение с Богом (посредством предстояния) (как, например, у Ивана Бунина:

…И счастлив я печальною судьбой
И есть отрада сладкая в сознанье,
Что я один в безмолвном созерцанье,
Что всем я чужд и говорю — с тобой.
  («За всё тебя, Господь, благодарю!..», 1901) [4];

 

…И забуду я все – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав –
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.

                       («И цветы, и шмели, и трава, и колосья…», 1918) [6, с. 93];

или у Николая Мельникова:

…Поставьте памятник деревне,
Чтоб показать хотя бы раз
То, как покорно, как безгневно
Деревня ждёт свой смертный час.

Ломали кости, рвали жилы,
Но ни протестов, ни борьбы,
Одно лишь «Господи, помилуй!»
И вера в праведность судьбы.

      («Поставьте памятник деревне!..», 1995) [11];

 

Исчерпалось до конца русское терпенье,

встанем, братья, в полный рост на земле родной!

Не впервой нам принимать ратное крещенье

и из пепла воскресать – тоже не впервой!

-

Наша слабость – наша рознь – в прошлом остаётся,

путь раздоров и обид мы прошли сполна…

Упаси нас впредь, Господь, меж собой бороться,

коли Родина одна нам навек дана!

                («Поле Куликово», 1992) [11];

или у Василия Воргуля, уроженца Харькова, члена Союза писателей России:

…А мы пред Господом равны,

Мы все земли единой чада.

Ходить друг к другу б на блины,

Беречь от сглаза и от чада.

 

Учить и стих, и ремесло

Учились вместе мы издревле…

О, сколько тратится на зло!

Добро обходится дешевле…

      («Братьям-славянам», 2012) [18, с. 316].

Примирение с Богом – одна из ведущих тем творчества Е. Евтушенко, который, отстаивая право на миротворческую миссию русской литературы, искусства, культуры, не переставал находить исторические примеры общей – планетарной – судьбы и обличения всем земным войнам и распрям:

…Люди сходят на войне с ума –
стольких словно дьявол обуял.
Кто я? Мальчик Станция Зима.
Дай мне руку, мальчик Бабий Яр.

Шар земной – усталый человек.
И, по обе стороны скорбя,
ты, Господь, один у нас на всех,
лишь зовём по-разному тебя.

Мы ещё увидим смерть войны.
Мир в корысти и крови погряз.
Войны будут все запрещены
государств, религий или рас.

И сейчас я вижу сквозь пожар,
охвативший Хайфу и Бейрут:
поседевший мальчик Бабий Яр
и араб-ровесник, мудр и стар,
слушать Шостаковича придут

               («Мальчика назвали Бабий Яр…», 2006) [8].

Разные формы примирения могут быть представлены как инварианты в одном и том же произведении.  Свидетельством этого являются, в частности, фильмы С. Бондарчука («Война и мир», «Судьба человека»), Р. Быкова («Чучело»), С. Герасимова («Тихий Дон»), А. Германа («Проверка на дорогах»), Г. Данелии («Серёжа», «Я шагаю по Москве», «Мимино»), М. Калатозова («Летят журавли»), Э. Климова («Иди и смотри»), А. Кончаловского («Сибириада»), А. Рогожкина («Кукушка»), В. Мельникова («Старший сын»), С. Ростоцкого («Доживём до понедельника»), Н. Михалкова («Пять вечеров», «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Родня», «12»), С. Соловьёва («Сто дней после детства»), А. Тарковского («Андрей Рублёв», «Зеркало», «Сталкер»), В. Хотиненко («Мусульманин», «Поп»), М. Хуциева («Был месяц май», «Мне двадцать лет», «Июльский дождь), К. Шахназарова («Курьер»), В. Шукшина («Ваш сын и брат», «Печки-лавочки», «Калина красная») и др.

В периоды переосмысления исторических событий интерес к теме примирения (как это было, в частности, в 90-е гг. XX в.) существенно возрастает. Именно поэтому, например, в романе «Белая гвардия» М.А. Булгакова наряду с констатацией страшных событий зимы 1918-1919 гг. в Киеве писатель, грезя о мире, в финале романа не успокаивает своих читателей, но взывает к их совести и личной ответственности за происходящее: «…Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в чёрную мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла – слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.

Но он не страшен. Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звёзды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим мира, не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?» [2, с. 261].

В новейших исторических обстоятельствах произведения литературы и искусства, отразившие канон примирения как ведущий в отечественной культуре, могут стать важнейшим образовательным, художественно-творческим, собственно гуманитарным ресурсом. 

Милость к падшим, способность сопереживать, сострадать, прощать, откликаясь на покаяние, есть явленная в отечественной культуре и литературе высочайшая степень сознания  единства человека и народа с  человечеством и миром, результат возвышения человека и народа,  его духа, национальной воли и самосознания до подлинной человечности, пронизанной любовью ко всему живому, верой и благодарностью Богу. 

Литература

1. Андрей Тарковский: мы здесь, чтобы духовно возвыситься. – Текст : электронный // Мир культуры. – URL : https://mirkultura.ru/andrey-tarkovskiy-myi-zdes-chtobyi-duhovno-vozvyisitsya/.
2. Булгаков, М. А. Белая гвардия / М. А. Булгаков / Послесловие И. Ф. Владимиров. – Москва : Наш дом – LʹAge dʹHomme, 1998. – 288 с., 16 ил.
3. Бунин без глянца : [сост. П. Фокина, Л. Сыроватко ; вступ. ст. П. Фокина]. – Москва : РИПОЛ классик : Пальмира, 2021. – 384 с.
4. Бунин, И. А. За всё тебя, Господь, благодарю! / И. А. Бунин. – Текст : электронный // Интернет-библиотека Алексея Комарова. – URL : https://ilibrary.ru/text/3360/p.1/index.html.
5. Бунин, И. А. Из дневников / И. А. Бунин // И. А. Бунин Окаянные дни / сост. А. В. Кочетов ; вступ. ст. О. Н. Михайлова. – Москва : Современник, 1991. – С. 127–254.
6. Бунин, И. А. Несрочная весна : стихотворения, избранная проза / И. А. Бунин / Сост., вступ. ст. и примеч. С. Н. Морозова. – Москва : Школа-Пресс, 1994. – 544 с.
7. Добронравов, Н. Моя Родина / Н. Добронравов. – Текст : электронный // Стихотворения русских и зарубежных поэтов. – URL : https://poemata.ru/poets/dobronravov-nikolay/moya-rodina/.
8. Евтушенко, Е. А. Мальчика назвали Бабий Яр / Е. А. Евтушенко. – Текст : электронный // Евтушенко Е. А. Собрание сочинений. Т. 9. – URL : https://iknigi.net/avtor-evgeniy-evtushenko/188921-sobranie-sochineniy-tom-9-evgeniy-evtushenko/read/page-8.html.
9. Евтушенко, Е. А. Фуку / Е. А. Евтушенко. – Текст : электронный // РуСтих : стихи классиков. – URL : https://rustih.ru/evgenij-evtushenko-fuku/.
10. Лонгфелло, Г. Песнь о Гайавате / Г. Лонгфелло / пер. И. Бунина. – Текст : электронный // Библиотека всемирной литературы. Сер. 2. Том 119. – Москва, 1976. – URL : http://lib.ru/POEZIQ/LONGFELLO/hayavata.txt.
11. Мельников, Н. Поэзия / Н. Мельников. – URL : http://ya-zemlyak.ru/avtpoesia.asp?id_avt=264. – Текст : электронный.
12. Михальский, В. В. Весна в Карфагене : роман-эпопея. В 6 кн. Кн. 1. Весна в Карфагене / В. В. Михальский. – Москва : Согласие, 2021. – 406 с.
13. Неубитая память священной войны : повести и рассказы. – Воронеж : Центр духовного возрождения Черноземного края, 1997. – 480 с.
14. Пословицы русского народа : сборник / сост. В. Даль. В 3 т. Т. 1. – Москва : Русская книга, 1994. – 640 с.
15. Пушкин, А. С. Воспоминания в Царском Селе / А. С. Пушкин. – Текст : электронный // РуСтих [Электронный ресурс]. – URL : https://rustih.ru/aleksandr-pushkin-vospominaniya-o-carskom-sele/.
16. Пушкин, А. С. Памятник / А. С. Пушкин. – Текст : электронный // РуСтих. – URL : https://rustih.ru/pushkin-ya-pamyatnik-sebe-vozdvig-nerukotvornyj/.
17. Сегень, А. Ю. Поп : роман, очерки / А. Ю. Сегень. – Москва : Вече, 2010. – 336 с. : ил.
18. Триединство : стихотворения. – Харьков : Федорко, 2012. – 480 с.