«Сорока-белобока, взлети высоко…»

После пасхального богослужения и освящения куличей и прочей снеди Вадим Егорович Трунов вместе со средним сыном, 13-летним Егоркой, отправился из райцентра домой на хутор Мостовой.

Дорога раскисла после схода снега и первого весеннего дождя, а потому идти пришлось по обочине, пока не разбитой тракторами и автомобилями. Благо утро на Пасху Господню выдалось солнечным, да еще и чуть подморозило, что вполне привычно в апреле для наших мест.

Передохнуть мужчина и мальчик решили у рощи, которая только засобиралась покрыться зеленым пушком. Здесь давно было примечено поваленное бурей дерево и заранее припасена старая телогрейка, чтобы подстелить на покрытый легким инеем ствол и спокойно отдохнуть.

Службу отец и сын отстояли полностью. Хоть душа и радовалась, да вот ноги-то подкачали, чай не казенные, вот волей-неволей и пришлось задуматься об остановке в пути. Хотя тому же Егорке очень хотелось вернуться из города побыстрее, чтобы разутешить матушку и восьмимесячного братишку угощением. Конечно, маленькому Ленечке кушать ничего праздничного не полагалось, но подержать в ручке крашеное красное яичко ему дали бы точно.

Только люди присели, как в рощице застрекотала, затрещала, заклекотала сорока.

Мальчик вздрогнул.

– Противная птица, папка, – вздохнул он. – Дед Силантий ее очень не любит. Мы в прятки у старых амбаров играли, так появилась сорока и давай над головой кричать. Сразу всех выдала.

Вадим Егорович усмехнулся.

– А по мне, сына, и хорошая птица. Я с твоей мамой еще в школе дружить начал, а виновата в этом… сорока.

– Как так? Ты же никогда ничего не рассказывал.

– Теперь, пожалуй, и поведаю.

Мужчина перекрестился.

– Мы с мамой учились в одной школе. Только я был в «В» классе, а она – в «Д». Ее я не замечал. Девочка и девочка. Конопушки на носу даже зимой. Росточек небольшой. Пигалица и есть пигалица.

Егорка отчего-то засмущался, а отец продолжил:

– Мы тогда в городке Калежь жили. Хрущевское время.

В Великий Понедельник приезжие из области взорвали Благовещенскую церковь. А в Великую Среду рухнула стена в левом крыле школы. На фасаде же только осыпался гипсовый орнамент и проступила надпись, сделанная еще «царским» шрифтом: «Сие здание сооружено попечением земского начальника Трифона Павловича Костина в 18…» Далее прочитать было совершенно невозможно – старая лепнина отлетела вместе с советским гипсом.

В Калеже народ сразу заговорил, что Господь покарал за снос храма. Все поселковое руководство стало носиться по улицам, как наскипидаренное, собрались вот докладывать наверх об успешной борьбе с религиозной бескультурностью и мракобесием, а теперь приходится писать отчеты и оправдания да и срочно рассудить, куда учеников девать до конца мая хотя бы.

В итоге кого наладили в ДК имени Фридриха Энгельса учиться, кого в начальную запихнули, а три класса вообще в пионерлагерь «Звездочка» перевели за 15 км от города.

Вот так накануне Пасхи Господней и оказался я совсем не дома.

Семья у нас была православная, хотя деда вашего (моего отца) постоянно на работе этим попрекали, мол, участник войны, ордена имеет, а в церковь ходит. Но и не выгоняли его: золотые руки, токарь высшего разряда. Ну, а бабушку вашу вообще не трогали – несознательная домохозяйка, хотя и до 1946 года маляром на стройке ударно трудилась.

Сорока опять застрекотала. Трунов временно остановился, попил водички из бутылки…

– Слышишь, Егор, сорока напоминает, что и о ней пора бы доложить. В раннем детстве моя мама пела странную песенку:

Сорока-белобока,

Взлети высоко,

Далеко не улетай,

Найди нам каравай.

Разыщи нам калачи,

Что достали из печи.

Однако далее и не помню…

Но вернусь в пионерский лагерь. На Светлое Христово Воскресение вознамерился я хоть как-то Богу помолиться. Праздник-то какой! Нельзя же все так оставить. В комнате на 20 душ опасно Пасху встречать! Некоторые пацаны меня дразнили религиозником. Ух, как я с ними дрался, прости, Господи! Донесли бы точно, – родителям неприятности, и в детдом с легкостью загремишь. Ночью из корпуса (самого настоящего барака) выбраться нельзя. Сторож Паршук выпускал злобных псов, – лисы одолели, все время старались доблестно пробраться на помойку за пищеблоком. Но в четыре утра волкодавов запирали, бдительный же караульщик отправлялся на боковую.

Пасхальное утро выдалось чудесным. Солнышко играло. Я вышел, будто бы за естественной надобностью, но двинулся не в сторону туалета, а к умывальникам, развешанным на деревьях. Шмыгнул через заросли и столкнулся нос к носу с девочкой, о которой знал лишь то, что зовут ее Наташкой, как героиню романа Льва Толстого. Вижу, на дереве бумажная иконка Спасителя прикреплена, а сама она что-то вслух читает из небольшой тетрадки.

Наташа меня узрела, испугалась, голубые глаза превратились в «блюдца». А я ей: «Христос воскресе!» Девочка в ответ чуть прошептала: «Воистину воскресе!»

Я подошел и предложил помолиться вместе. Она удивилась, но и отказываться не подумала.

Так мы с ней целый час и стояли перед иконой: то она из тетрадочки читает, то я. На сердце хорошо, радостно и тепло. Как по Евангелию: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

И тут застрекотала сорока. Мы прервались. Явно кто-то бредет в нашу сторону. Наташка заметалась. Я же споро открепил икону от ствола, отобрал у нее тетрадь. Если застукают, то хоть один отвечать буду. Ее прогоняю, но она не уходит.

Что с тетрадкой и иконкой делать? На себе спрячешь, под одежонкой, так и проверить – раздеть могут. И тут в голову пришла шальная мысль. Не рассуждая ни о чем, я полез на дерево. Наташа же прикинула, что умом тронулся, и попыталась остановить. Отпихнул и быстро влез повыше. Боже мой! Обнаружилось дупло. Сунул туда руку. А там… Сорочьи драгоценности: стекляшки, блестяшки, значок ГТО, да и еще много всякой всячины.

Скомкав тетрадку и бережно свернув в трубочку икону, я их и вложил в птичью сокровищницу. И вовремя все сделал. На нашу полянку вывалились сторож Паршук с завхозом Браниным. И мгновенно засыпали вопросами: «Чего это вы тут до подъема делаете? Кто разрешил?»

Наташа сориентировалась чудесным образом и ринулась объяснять: так и так, сорока утащила ее бусы, и она попросила Вадика их достать из дупла.

Паршук обратился ко мне: «А ну, покажь!»

Я и вывернул все сорокины богатства наземь. Икону и тетрадку оставив внутри.

«О, физрука нашего значок!» – воскликнул завхоз. – «Передам ему. Все Федорыч бедный сокрушался о его потере. А вы тут разбирайтесь со своими бусами-мусами. И марш по корпусам!»

Сторож и завхоз удалились. Я же сполз с дерева, прижимая к груди тетрадку и икону. Выручила нас сорока по воле Божией!

***

После передышки отец и сын Труновы продолжили свой путь к хутору. На стрекот сороки парнишка больше внимания не обращал, хотя… в уме постоянно крутилась строчка из песенки: «Сорока-белобока, взлети высоко…»

И еще Егорка представил, как он войдет в двери дома и скажет матушке:

– Христос воскресе!

И услышит в ответ (под веселый лепет малыша):

– Воистину воскресе!

Александр Гончаров